НАДО БЫТЬ В САМОМ ДЕЛЕ ИДИОТОМ, ЧТОБЫ
Давно я приметил и успел уже плюнуть на это, но написать -- такой мысли
мне еще никогда не приходило, потому что идиотизм мне кажется темой весьма
неприятной, особенно в том случае, когда кого-то выставляют идиотом. Быть
может, слово "идиот" звучит слишком категорично, но я не стесняюсь взять и
брякнуть им о стол -- хотя мои друзья считают это слово несколько
преувеличенным, -- вместо того чтобы ласкать слух другими, такими как,
например, дурак, глупец или тормоз, и пускай потом те же самые друзья
говорят, что ты и сам недалеко от этого ушел.На самом деле ничего здесь нет
особенного, но быть идиотом -- это значит целиком и полностью отдалиться от
них, и хотя в этом есть свои плюсы, но, понятное дело, временами так и берет
тоска и хочется переступить черту, что отделяет тебя от друзей и
родственников, давно пришедших к взаимопониманию и согласию, и потереться
немного возле них, чтобы почувствовать: ничем-то ты от них не отличаешься и
все идет benissimo [1]. Самое печальное, что, если ты идиот, то все идет
malissimo [2], ну вот взять хотя бы, к примеру, театр: я иду в театр с женой
и с кем-то из друзей на чешскую пантомиму или таиландский балет, и что вы
думаете: едва начинается представление, как я нахожу все просто чудесным. Я
веселюсь от души или же слова не могу вымолвить от потрясения: диалоги,
жесты или танцы для меня словно сверхъестественные видения, и я отбиваю себе
ладони, а порою реву в три ручья или же от смеха чуть не писаюсь в штаны, и,
что бы ни происходило, я радуюсь жизни, радуюсь, что мне посчастливилось
этим вечером попасть в театр, или в кино, или на выставку картин, да куда
угодно, где столь необыкновенные люди творят такое, чего раньше и
представить-то себе было нельзя, они создают пространство, где происходят
встречи, где случаются откровения, и все это рождается из моментов, в
которых происходит лишь то, что происходит каждый день.
1 Прекрасно (ит.).
2 Скверно (ит.).

И я ошеломлен и чувствую в себе такую радость, что, едва наступает
перерыв, вскакиваю в восхищении с места и аплодирую актерам и говорю жене,
что чешские мимы просто чудо, а та сцена, где рыбак забрасывает удочку и
вытаскивает блестящую рыбку, абсолютно неподражаема. Моей жене представление
тоже доставило удовольствие, и она тоже хлопает в ладони, но тут я вдруг
понимаю (и миг этот для меня словно сквозная рана в груди, влажная и
хрипящая), что ее радость и ее аплодисменты совсем не такие, как мои, а ко
всему прочему рядом с нами почти всегда кто-то из друзей, он тоже
развеселился и тоже стал хлопать в ладони, но опять-таки не как я, и мне
приходится выслушивать умные-разумные речи, что, мол, в общем-то спектакль
премиленький и актеры неплохие, но вот, понятное дело, нет свежести в
решении и идея не нова, не говоря уже о том, что костюмы невыразительны да и
постановка посредственна и так далее и тому подобное. Когда моя жена или
друг говорят такое -- а говорят они это ласково и совершенно беззлобно, -- я
понимаю: я идиот, но беда в том, что ты ежеминутно забываешь: удивляться
всякой ерунде, на что и внимания-то не стоит обращать, -- твой конек, так
что внезапное низвержение в идиотизм -- это как история с пробкой, которая в
подвале годами соприкасалась с вином, будучи вогнанной в горлышко бутылки, а
потом вдруг -- хлоп, и все, и теперь это не больше чем просто пробка. Мне
взять бы да и вступиться за чешских мимов или таиландских танцовщиц, ведь
они мне показались восхитительными, и я, глядя на них, был так бесконечно
счастлив, что умные-разумные слова моих друзей или жены, словно чьи-то
острые ногти, больно впились в меня, хотя я и прекрасно понимаю: они правы и
спектакль, должно быть, не так хорош, как мне то казалось (но на самом деле
мне нисколечки не казалось, что он хорош, просто-напросто я был в восторге
от увиденного, совсем как идиот, каковым я и являюсь, и этой малости мне
хватает, чтобы приходить сюда, и я с удовольствием прихожу сюда всякий раз,
как случается такая возможность, а случается она нечасто). Но я никогда не
спорю с моей женой или друзьями, потому что знаю: они правы, и они верно
сделали, что прохладно отнеслись к зрелищу, ведь наслаждения для ума и
чувства должны рождаться от трезвого рассудка и прежде всего от понимания
того, что все познается в сравнении, то есть следует опираться, как говорил
Эпиктет, на известное ранее, чтобы судить о текущем, ведь именно это, и
ничто иное, и есть культура и софросиния. И ни в коем случае я не собираюсь
спорить с ними и в лучшем случае ограничиваюсь тем, что отхожу на несколько
метров, чтобы не выслушивать их последние суждения и эпитеты, и пытаюсь
удержать в себе образ блестящей рыбки, плавающей посреди сцены, хотя сейчас
мое воспоминание уже необратимо изменено разумнейшими критическими
замечаниями, которые я только что услышал, и мне не остается ничего иного,
как восхищаться посредственностью недавно виденного мной зрелища, приведшего
меня в восторг, потому что меня радует всякая пустяковина, лишь бы она была
наделена какой-никакой формой и цветом. И на меня снова наваливается
сознание того, что я -- идиот, что любой ерунды достаточно, чтобы потешить
меня в этой жизни в полосочку, и вот воспоминание о том, что я полюбил и чем
наслаждался в этот вечер, мутнеет и путается, творение других идиотов,
которые удили рыбу или неважно танцевали -- да еще при невыразительных
костюмах и посредственной хореографии, -- для меня почти что утешение,
правда весьма сомнительное: ведь вон сколько нас, таких идиотов, собралось
этим вечером в этом зале поудить рыбу, потанцевать и похлопать в ладоши.
Самое скверное, что через пару дней я открываю газету и читаю критическую
заметку про этот спектакль и почти всегда и почти дословно критика совпадает
с тем, что так умно-разумно вещали мои друзья или жена. Сегодня я уверен: не
быть идиотом -- одна из наиважнейших вещей в жизни человека, правда, всякий
раз на меня потихоньку нападает забывчивость, и вот беда, наступает момент,
когда я это забываю окончательно, вот, к примеру, сейчас я увидел утку,
которая плавает в одном из озер Булонского леса, ее красота так меня
поразила, что я не удержался и присел на корточки возле воды и Бог знает
сколько времени любуюсь ее красотой, надменной радостью ее глаз, этой
изящной двойной волной, что взрезается ее грудью и что, разбегаясь в
стороны, гаснет вдали. Но утка не единственный источник моего восхищения;
так случилось, что сейчас мне понравилась утка, но на ее месте может
оказаться все что угодно: сухой листик, качающийся на краю скамейки,
оранжевый подъемный кран, огромный и изящный, на фоне синего вечернего неба,
запах вагона, когда ты входишь в него, и в руках у тебя билет, и ехать тебе
далеко, и все пройдет просто великолепно: станции за окном, бутерброд с
ветчиной, кнопки выключателя (одна белая, другая фиолетовая), регулируемая
вентиляция -- все это мне кажется таким прекрасным и в то же время таким
невозможным, что иметь это здесь, рядышком, -- да это почти то же самое, как
если бы на меня вдруг хлынул освежающий дождь наслаждений, которому не
суждено никогда прекратиться. Но мне все говорят: твой восторг --
доказательство твоей незрелости (они хотят сказать, что я идиот, но выбирают
выражения), и нельзя же так восторгаться сверкающей на солнце паутинкой,
поскольку, если ты так распаляешься из-за какой-то там паутинки с капельками
росы, то что от тебя останется, на сегодняшний вечер, когда будут давать
"Короля Лира"? И это меня слегка удивляет, потому что, если ты и вправду
идиот, то, что ни делай, восторга в тебе не убавится, а вот если у тебя ума
палата и ты знаешь, что к чему и что почем, вот тогда-то способности
восторгаться в тебе кот наплакал и расходуется она крайне быстро, и поэтому,
хотя я и ношусь вокруг озера по Булон-скому лесу, чтобы получше разглядеть
утку, мне это нисколько не помешает сегодня же вечером выплеснуть море
восхищения, если мне вдруг понравится, как поет Фишер-Дискау. И ныне я
подумываю, что идиотизм -- должно быть, умение все время восторгаться любой
мелочью, которая тебе нравится, и при этом рисуночек на стене не станет
казаться тебе ущербным при воспоминании о фресках Джотто в Падуе. И от
идиотизма нельзя избавиться, он присутствует в тебе всегда: вот мне нравится
этот желтый камушек, а сейчас мне нравится "Прошлым летом в Мариенбаде", а
сейчас нравишься ты, солнечный зайчик, а сейчас -- этот фыркающий у перрона
Лионского вокзала локомотив, а сейчас -- грязный оборванный листок. А сейчас
мне нравится, мне столько всего нравится, и я -- опять я и снова я --
становлюсь идиотом, совершенным в своем идиотизме, который не помнит, что он
идиот и упивается весельем, пока первая умная-разумная фразочка не вернет
его к осознанию собственного идиотизма и не заставит поспешно искать
неловкими пальцами сигарету, глядя в пол, все понимая, а порою и одобряя,
ведь идиоту помимо всего как-то надо включаться в жизнь, понятное дело, до
тех пор пока он снова не увидит утку или листок, и так всегда.
Хулио Кортасар